Луна в ту ночь была красной и полной. Ее око висело между пластами высоких облаков и тех, что пониже. В конечном счете нижние и боковые слои света и цвета давали совершенно неземную картину.
Когда-то девять лет назад в художественной мастерской усинского художника Фарука Бурангулова, поговорив за чашкой коньячая, мы вышли покурить на балкончик. Помню, тогда я буквально ахнул от зрелища. Ночь поглотила кромку леса, эта кромка сама казалась подступившей к нам Ночью. А поверх темного пространства, в небе висел … город! Он мерцал огнями. Немо. Без звуков. Они не долетали сюда сквозь перелесок. Это была картина какого-то далекого будущего.
Сейчас, в самолете, мы были выше тех парящих огней. Невольно приходила на ум мистическая архитектура сфер. И допуска в эти сферы…
* * *

"Чтобы понять жизнь города, надо разобраться в его смерти", - решил я. И пошел в морг.
- Здесь вы решили разобраться в жизни? – удивленно встретила меня фельдшер-лаборант Наталья Староверова. Она очаровательно улыбнулась, пожала плечами. – Впрочем, это, наверное, логично. Но я Вам документы и цифры дать не могу. Запрещено. Спрашивайте или у врача… Она скоро придет. Или в прокуратуре, в милиции… Не знаю. Они за это отвечают.
- За что?
- За ЭТО…
* * *

ЭТО – что-то такое, что либо не получило названия, либо ЭТО нельзя называть в слух. Потому что само ЭТО, как имя демона, способно влиять на говорящего или слушающего, а может быть и на всех живых.
Мне остается ждать врача и трепаться с милой женщиной о загадках ее судьбы. Наталья родом из Помоздино, в Усинск приехала двадцать с лишним лет назад, вышла замуж, родила двоих детей. Улыбчивый светлый человек. И работает в морге. Хм.
Я всегда утверждал, что врачи – это секта. Это Орден недобитых тамплиеров, который сидит на скрытых пружинах жизни и смерти. Зная ЭТО, можно вступать в размышления об ЭТОМ. Возможно, даже в разговор с ЭТИМ. А значит – это деятельность уже больше, чем деятельность простого человека. Вот такие вы сверхчеловеки и есть, - шутил я с лаборантами. Поговорили "о птичках", я покурил в каком-то закутке рядом с банками, в которых плавали… Ну, понятно. Это тоже Усинск…
Неужели в морге табу на слово "смерть"? Не может быть. Значит "ЭТО" что-то другое", - вовсе не методом дедукции определил я.
* * *

С 1994 года в Усинске умирают от насильственных смертей всегда больше, чем от естественных. Здесь живет ЭТО.
Для сравнения: в Сыктывкаре умерших от насильственной смерти в эти же годы от 15 до 34% от всего количества смертей, в Москве – не более 60%, в селах Прилузского района менее 50%. А в Усинске живет ЭТО. Молох пожирающий людей. Чтобы не быть голословным, приведу небольшую таблицу:



Динамика понятна. Чуть-чуть отличается 1996 год. За 1999 и 2000 годы цифры слишком сумбурны, но картина та же.
"Кто же ты, ЭТО?" – думал я, сидя на пороге усинского морга. – "Кто ТЫ, убивающий людей? И вообще – я пишу очерк или мистический детектив? Где берега этой реки мертвых. Ведь определенную часть людей даже хоронят здесь не в землю, а в небо. Попрощались и улетел труп на самолете… На материк! А кто эти "невостребованные трупы" и "неопознанные"? Циферки ведь не маленькие: в год от 40 до 70 человек. За десять лет – целый полк, пришедший ниоткуда и ушедший в никуда. НЛС – неопознанные летающие субъекты…"
Здравствуй, Усинск! Город Zеро. Фантом, висящий в воздухе. Здравствуй. Почему ж ты не здравствуешь!
* * *

В Усинске слишком много "шифруется", слишком много закрытой информации.
В ЗАГСе молодая женщина с лицом молодой Анастасии Вертинской на просьбу предоставить информацию о рождаемости, свадьбах, национальном составе, миграции, почему-то взглянула на меня, будто я негр в форме солдата НАТО.
- Это закрытая информация. Приедет заведующая…
- С каких пор это закрытая информация? Вы же каждое полугодие все равно даете эти цифры для прессы.
- Ничем не могу помочь. Вы откуда?
Надо сказать, что я только что по полной форме представился: Ф.И.О., откуда и зачем приехал…
- Мне группу крови назвать? Или результаты анализов?
Работница ЗАГСа юмор не оценила. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Только чуть-чуть вертикальнее встала одна бровь. "Нежизнерадостная какая-то. Без тебя обойдусь", – подумал я.
- До свидания. (В ответ - тишина).
В фойе ЗАГСа на стендах висят листочки со всякого рода информацией (незакрытой): время работы, какие документы нужны для того или иного обряда, адреса смежных служб и… Объявление-директива местного муллы о правилах свадебного обряда (в смысле – о документах для свершения ритуала).
Почему нет ничего православного на исконно православной земле? Или баптистского, или буддийского? Почему только мулла напоминает о том, что правильно и что неправильно?
В Усинске два православных священника о.Михаил (Тихонов) и о.Константин (Макашов), имам-хатыб Винирулла хазрат Гаязов, который является руководителем Духовного управления мусульман в Коми.
Со священником Константином Мокашовым я за три дня встретиться не смог. Телефоны или молчат, или вежливый голос говорит о том, что "отец Константин только что вышел". В общем – "шифровка". С "отцом" Михаилом мне и вовсе встречаться не хотелось – об этом чуть попозже.
Имам-хатыб свой телефон со справки 09 снял. В мечеть я подходил два раза. Закрыто глухо. В том числе и для мусульман, которые разводили руками и топтались вместе со мной.
"Стучите и откроют вам" – эта формула здесь не подходит. Во всяком случае, мне грешному, наверное, надо не два раза или три дня, а гораздо дольше барабанить и звонить… В морге есть православная комната для отпеваний. Без дверей. Там стучать не надо. Там всегда и для всех открыто…
* * *

В архиве администрации муниципального образования город Усинск (Господи, не фраза, а издевательство над русским языком!) меня встретили точь-в-точь, как в ЗАГСе. Только не одна молодая женщина, а три разновозрастных.
В ЗАГСе: "Это закрытая информация".
В архиве горадминистрации: "Это закрытая информация".
В морге: "Это закрытая информация".
- Девушка, как Вас зовут? Это тоже закрытая информация?
Вы думаете девушка ответила? Нет.
- Зачем Вам? – и всё. И пошла по коридору цокая… Хм. Мягкими сандалями.
Такие вот маленькие чертовские чудеса.
* * *

У меня, конечно, миллион и еще два способа добычи информации, но у меня в этом городе слишком мало знакомых. Слушать басни официальных лиц в режиме интервью – это для отдела PRопаганды. А мне нужна реальность, даже больше, чем реальность – мне нужно узнать про ЭТО.
Была такая сексопатологическая эксгибиционистская передача на НТВ. Называлась она "Про ЭТО…" Она была про то, что в русском языке имеет только термины в матюгах. Поэтому изъяснялись почти на латыни: анус, пенис, вульва, минет, эрекция и т.д., и т.п.
Про усинское ЭТО, убивающее людей и не имеющее ответа в терминах на русском языке надо было еще узнать. В конце концов, кроме религиозного вопроса – как встретить смерть? – есть не менее таинственный вопрос – как Смерть встречает нас?
* * *

Я пошел знакомиться. В Дворец культуры. И попал в кафе "Кому за 30…". Мне за 40, а потому я выглядел тут "своим". Этаким скучающим холостяком, одиноким голодным волком и, как выразилась дама, с которой танцевал: "Вы не местный. У Вас не здешние, удивленно-блядские глаза".
Не знаю, как насчет "блядских", но удивлен я был несколькими вещами. Солидные дамы доставали неслабенькие кошельки, заказывали хорошую "поляну" (в смысле – стол), водку пили со средним интервалом стопка на два танца, не пьянели или делали вид, что пьянеют, танцевали с видом мексиканских мучачос в "Красных колоколах"… К 23 часам было полное ощущение пьянки в бункере рухнувшего III Рейха. К 00 часам с музыкой и без музыки можно было снимать… В смысле – снимать фильм. Например, "Последний день Помпеи" или "Конец Империи".
В гостинице я зачем-то на ночь глядя нажрался кофе и, как филин, пялил глаза в телевизор, слушая полуночных интеллектуалов. "Люди едят и пьют больше, чем им нужно по естеству только в двух случаях, - размышлял я. – Либо работает желание съесть и выпить недопитое, недогуляное, несъеденное в детстве, либо если у человека нет завтрашнего дня. И тогда человеку ценен только безразмерный текущий момент. И он боиться, что момент кончится".
Когда я приезжаю в гости к своей маме, она почему-то всегда в моих глазах видит усталость, одиночество или просто напряжение. "У тебя, сынок, какие-то неприятности?" – спросит мама в своей неизбывной материнской тревоге. И так всегда – хоть есть неприятности, хоть их нет.
Друзья юности и однокурсники в моих глазах почему-то видели пожар. Они по закону жанра ждали от меня "очередной выходки", прикола. Даже если на момент их ожидания я ни шевелиться, ни видеть никого не хотел.
Дама в клубе "Кому за 30…" назвала мои глаза "удивленно-блядскими". Ей хотелось увидеть такие глаза. Она соскучилась по блеску глаз мужчины, который смотрит на нее.
Каждый видит то, что хочет увидеть. Каждый из нас ограничен миром своих представлений и ожиданий. Так навязывается роль. И в одиночестве, и в толпе.
Наверное, клуб "Кому за 30…" – не лучшее место для поиска характерных настроений. Все-таки одинокие женщины всегда имеют оба синдрома – и догулять, долюбить, допить, и подольше сохранить атмосферу одиночества.
Не менее верно и другое: если есть полк неопознанных и невостребованных трупов (абсолютное большинство из них – мужчины), значит, где-то рядом полк живых и невостребованных женщин…
* * *

Аллея – это зеленая разделительная линия на улице Молодежной с тротуаром посредине.
Я специально гулял по Аллее. В Усинске – это особое место. Здесь дефилируют теплыми летними вечерами (215 дней в Усинске держится снежный покров. На бесснежье остаются 150 дней – вот и гуляю).
Перекурил на скамеечке со стаей девчонок. Младшей из них, наверное, лет 14, старшей чуть за 20. Другое поколение, выросшее, кстати, уже здесь, а значит воспринимающие Усинск, как малую родину.
На первый взгляд, они все не желали и не могли говорить на серьезные темы. Они смеялись по любому поводу – над моими вопросами, над прошедшими мимо пацанами, над вчерашним случаем с неудачным знакомством (рассказала одна из девчушек), над мелированными волосами другой девахи, над … моей бородой, своими ботинками, проехавшей машиной. Это не шиза. Это возраст, когда веселит не вино, а сама жизнь – со смешным телеграфным столбом, серым асфальтом и вечно праздничными буднями. Зацепить их в разговоре нечем: "Наркомания? О-о, да! Есть придурки! Ха-ха".
"А я сама пробовала. За вечер породнилась с унитазом… Ха-ха-ха. Что-то меня от этой дури не прет!" И опять ха-ха-ха. И, как дурак, смеялся с ними. Потом, делал серьезный вид и с отеческой строгостью "лечил" всякими "заездами по ушам". По-моему, им от всей этой клоунады было только веселей… Потом я сыграл роль человека, который на них обиделся и ушел. Через десять шагов обернулся и скорчил рожу. Никакого "ха-ха" на этот раз не было. Странные они какие-то.
Но интересно не это. Конечно, интересно не это, был в том разговоре один-единственный момент, ради которого я и ходил искать скрытую часть Усинска на самое его открытое место – на Аллею.
В разговорах и "хаханьках" девчонки вспоминали кто с кем дольше знаком. Одна из самых веселых – светло-рыженькая, лицо, как масленичный блин, и глаза от смеха в щелочках – упорно настаивала, что "а мы вот еще в 6-м классе познакомились…"
- Тогда, помнишь, на танцы пришли, ждали-ждали… А все родаки на собрании были… Тогда ведь такая лабуда была".
Лицо рыженькой на две минуты меняется почти до неузнаваемости: "Мы тогда голодовали. Натурально, блин… Мелкой на молоко деньги и то занять было не у кого… Мелкая – это сестренка моя". Взгляд у хохотушки стал горьким и острым. Плеснула обида – не известно на кого и на что. Даже губу закусила. "Да-а… Тогда плохо было. Така-ая фигня!"
- Когда это мы голодовали? Что-то не помню, - пытаются шутить и, видимо, искренне не помнят некоторые из девчонок.
- Было! – подтверждает еще одна.
- Было-было… Лет 5-6 назад… Ну, вы чё, не помните? – без смеха. С легким раздражением говорит еще одна.
- У нас в семье это как-то незаметно было. Я не помню.
- И я что-то не помню…
А через минуту они опять смеются, вспомнив то, что вспоминать хочется – так устроена молодость.
В 1995, в 1996-м, а впрочем и в 1997, 1998 гг. в Усинске было немало семей, где люди узнали голод… До 1995 года руководитель "Коминефти" … Леонидов расплачивался хотя бы эрзац-деньгами. Их тут же назвали "леонидовками". Продукты и товары приобрести было можно, но только в "своих" магазинах, где цены, честно говоря, отличались в пользу неудобных величин. Потом пришла эпоха Григория Семеновича Гуревича. Это я для книжки его называю по имени-отчеству. Среди нефтяников – от помбуров до очень богатых и больших чинов – о нем говорят "Гриша Гуревич тут создал климакс: все вроде бы работает, но все сокращается, все чахнет…". В общем: недра те же и качалки те же, только нефти все меньше и меньше. В "Нобель Ойле" не только задерживалась зарплата, сокращались рабочие места, но существовала скрытая безработица и наступила та самая эпоха закрытой информации. Это было самое подлое. Потому что закрытая информация породила слухи, недоверие, напряжение и … Она опрокинула город в депрессию. Она разорвала бывший единым и монолитным, мечтательным и романтическим комсомольский Усинск. Она поделила город на богатых и бедных, на "своих" и "чужих", на допущенных к кормушкам и на тех, кого вместе с "кормушками" съели.
* * *